Вечер в коммунальной квартире на Петроградской

Катя знала, что электрическая плита на общей кухне работает только если нажать на левую конфорку три раза подряд. Это знание, бесполезное в любом другом месте на земле, она считала своим главным наследством. Коммунальная квартира на Большом проспекте занимала весь третий этаж дореволюционного дома с высокими потолками и паркетом, который скрипел по-разному в зависимости от того, кто шёл по коридору. Катя различала шаги всех четырёх семей без труда: тяжёлая поступь Бориса Семёновича, лёгкое порхание Светланы Николаевны, вечно спешащий ритм студентов из дальней комнаты.

На старом холодильнике, обклеенном выцветшими магнитами, висели десятки записок: «Не брать!», «Чьё молоко?», «Светлана, вы опять забыли выключить свет». Это была летопись их общей жизни, написанная на клочках бумаги, которые никто не решался выбросить. Катя часто смотрела на них, чувствуя, как эти бытовые мелочи связывают её с прошлым сильнее, чем любые документы.

Борис Семёнович появился на кухне ровно в девять — как всегда. Он поставил свой эмалированный чайник на правую конфорку, которая не работала вовсе, и с видом человека, открывающего государственную тайну, произнёс: — Значит, уезжаешь.

Катя не спрашивала, откуда он знает. В коммуналке тайн не существовало. Антон позвонил ей вчера вечером, предложил переехать к нему в Москву, и она говорила тихо, прикрыв дверь комнаты. Но стены в доме 1908 года постройки были тонкими там, где это было неудобно, и толстыми там, где хотелось слышать тепло. Петроградская сторона всегда казалась ей особенной — здесь, среди доходных домов в стиле северного модерна, время текло иначе, чем в шумной, суетливой Москве. Здесь каждый кирпич хранил память о людях, которые жили здесь до революции, до войны, до неё самой.

— Думаю, — ответила она, помешивая ложкой чай. — Думает она, — повторил Борис Семёнович, ни к кому конкретно не обращаясь. Он перетащил чайник на левую конфорку — три нажатия, с привычной точностью. — В Москве квартира своя? — Его квартира. — А-а.

В этом «а-а» было спрятано столько, что Катя почти услышала полную речь. Она намазала хлеб маслом и смотрела в окно на двор-колодец, где между двумя водосточными трубами кто-то повесил детский велосипед — непонятно когда и непонятно зачем. На кухне пахло борщом Светланы Николаевны, который та варила по средам, и ещё чем-то острым — то ли специями, то ли старым деревом, то ли самим временем. Катя выросла в этом запахе. Она не умела описать его словами, но была уверена, что забудет его в Москве примерно за неделю.

— Борис Семёнович, вам не одиноко здесь? — спросила она вдруг, нарушая тишину, которая обычно была комфортной, но сегодня казалась давящей. Старик посмотрел на неё долго, будто взвешивал вопрос на каких-то внутренних весах. Он поправил очки и медленно кивнул. — Катя, — сказал он наконец, — я прожил здесь пятьдесят три года. Мою жену звали Рита, она умерла в девяносто восьмом. Дети — в Германии. Мне бывает одиноко в лифте, в магазине, на улице. Но не здесь. Здесь я чувствую, что я часть чего-то большего, чем просто один человек в пустой квартире.

Чайник засвистел, прерывая его слова. Катя не нашла, что ответить. Антон был хорошим человеком, Москва была логичным шагом, и всё это было правдой. Но правда о том, что она чувствовала прямо сейчас, была устроена сложнее. — Вы хотите, чтобы я осталась? — спросила она, глядя на свои руки. — Я хочу чаю, — ответил Борис Семёнович и достал из шкафчика две чашки. Катя поняла, что это и был ответ — и что она, пожалуй, ещё подумает.