مكالمة باستيرناك من الكرملين

Телефон зазвонил в тот момент, когда Пастернак уже не ждал ничего хорошего. В Москве стояла поздняя весна 1934 года. Город жил в странном, липком оцепенении: люди старались не смотреть друг другу в глаза, а разговоры на кухнях велись шёпотом. Несколько недель назад чекисты пришли ночью к Осипу Мандельштаму и забрали его. Причина была известна в узких литературных кругах, хотя вслух её никто не произносил: Мандельштам написал стихотворение о Сталине. Не хвалебную оду, а эпиграмму — жестокую, точную и совершенно самоубийственную. «Мы живём, под собою не чуя страны» — так она начиналась. Мандельштам читал её друзьям, и кто-то из них донёс.

Пастернак знал об этой эпиграмме. Мандельштам сам прочитал ему её — стоял в центре комнаты, маленький, взволнованный, как будто сам удивлялся собственной смелости. Пастернак тогда сказал: «Я не слышал этого. Не читайте мне таких вещей». Он сказал это не из трусости — или, по крайней мере, он так думал. Он сказал это, потому что знал: такие слова — это приговор. Приговор тому, кто написал, и тому, кто слышал. В те дни каждое неосторожное слово могло стать петлёй, затянувшейся на шее.

И вот теперь — телефон. Пастернак снял трубку. На другом конце провода голос произнёс ровно: «С вами будет говорить товарищ Сталин». Секунда тишины. Потом другой голос — тихий, немного хриплый, с заметным грузинским акцентом. — Пастернак? — Да. — Мы получили дело Мандельштама. Он ваш друг? Пастернак почувствовал, как у него похолодели руки. Что значит «получили дело»? Что значит «ваш друг»? Каждое слово в этом разговоре могло стать западнёй. Он понимал, что от его ответа зависит не только судьба Мандельштама, но и его собственная жизнь.

— Мы... мы с ним не очень близки, — сказал он осторожно, стараясь, чтобы голос не дрожал. — Мы встречаемся, разговариваем о литературе... — Скажите мне: он мастер? — спросил Сталин. — Он великий поэт? Вот оно. Вот вопрос, от которого зависело, наверное, всё. Пастернак понял это мгновенно — и именно поэтому запаниковал. «Мастер» — что это значит сейчас? Если сказать «да, великий поэт» — это звучит как защита человека, написавшего антисоветскую эпиграмму. Если сказать «нет» — это предательство, ложь, которую он никогда себе не простит. А Сталин ждал. Молчание в телефонной трубке было почти физическим, тяжёлым, как бетонная плита.

— Среди нас не принято... — начал Пастернак. — Понимаете, мы не классифицируем друг друга таким образом. Это не цех, где есть мастера и подмастерья... — Я понял, — перебил Сталин. Голос был ровным, непроницаемым. — Товарищ Сталин! — Пастернак вдруг нашёл слова, которые, как ему казалось, были важны. — Я хотел бы с вами встретиться. Поговорить. О жизни и смерти. Пауза. — Почему вы не обратились в писательские организации? Ваш союз писателей мог бы заняться этим делом, — сказал Сталин и положил трубку.

Пастернак долго стоял, держа замолчавший телефон в руке. Разговор длился, наверное, три минуты. Три минуты, в которые он мог что-то изменить — и не изменил ничего. Потом он рассказывал об этом разговоре снова и снова, пытаясь понять, что нужно было сказать. «Мастер» — нужно было произнести это слово без колебаний, ясно и громко: «Да. Один из лучших». Может быть, это ничего бы не изменило. Может быть, всё уже было решено. Но — может быть.

Мандельштама выслали в Воронеж. Через несколько лет арестовали снова. В декабре 1938 года он умер в пересыльном лагере под Владивостоком, ожидая этапа на Колыму. Пастернак пережил его на двадцать два года. Всё это время, по его собственным словам, его преследовало ощущение, что однажды ему позвонили и дали шанс. Один шанс, три минуты, один вопрос. И он ответил как мог, как умел — словами о цехах и мастерах, когда, возможно, нужно было просто сказать «да». Или это не имело никакого значения? Этого он так и не узнал.