Этюд, который Скрябин сжёг

Зима 1903 года выдалась холодной. Молодой пианист Михаил Поляков пришёл к Скрябину домой: он слышал, что композитор написал что-то совсем новое, и очень хотел это услышать.

Скрябин открыл дверь сам. Он был невысокого роста, с горящими глазами и быстрыми движениями. Без лишних слов он провёл гостя в комнату, где стоял рояль.

— Садитесь, — сказал он.

Михаил сел. За окном падал снег.

Скрябин начал играть — и сразу стало ясно, что это не просто музыка. Этюд поднимался и опускался, как волны, в нём были тьма и свет одновременно. Михаил почувствовал, что его сердце бьётся быстрее. Он думал только об одном: пусть это никогда не кончается.

Когда последняя нота затихла, в комнате стало совсем тихо.

— Это... это прекрасно, — сказал Михаил наконец. — Я не слышал ничего подобного.

Скрябин посмотрел на ноты, лежавшие на пюпитре. Его лицо стало холодным.

Много лет спустя, уже старым человеком, он рассказывал своим ученикам об этом вечере. И каждый раз говорил одно и то же: «Та музыка всё ещё живёт в моей памяти. Может быть, Скрябин был неправ, а может — и нет».

Но одно Михаил знал точно: тот этюд звучал только один раз — и именно поэтому он никогда не мог его забыть.

— Это красиво. — Скрябин произнёс слово «красиво» так, как будто оно было чем-то плохим. — Но красоты мало. Я хочу, чтобы музыка меняла человека. Чтобы после неё человек был уже не тем, кем он был раньше. А это... это просто красивые звуки.

Он взял ноты в руки, подошёл к камину и бросил их в огонь.

— Что вы делаете?! — крикнул Михаил, вскочив со стула.

Но было уже поздно. Бумага быстро скручивалась и чернела. Через минуту от этюда ничего не осталось — только пепел.

— Если музыка не может изменить мир, зачем её хранить? — сказал Скрябин тихо, почти себе.

Михаил вышел на улицу в полной растерянности. Снег всё ещё шёл. Он думал о том, что только что слышал — и чего уже не было.

Много лет спустя, уже старым человеком, он рассказывал своим ученикам об этом вечере. И каждый раз говорил одно и то же: «Та музыка всё ещё живёт в моей памяти. Может быть, Скрябин был неправ, а может — и нет».

Но одно Михаил знал точно: тот этюд звучал только один раз — и именно поэтому он никогда не мог его забыть.