Паводок на Лене и чужая лодка

Лодку Максим взял без спроса. Это случилось в понедельник, когда вода уже стояла по колено в огороде и времени на вежливость не осталось. Деревня, обычно тихая и сонная, сейчас напоминала растревоженный муравейник. Люди спешно переносили вещи на чердаки, привязывали скот к столбам повыше, кричали друг другу через бурлящие потоки, пытаясь перекрыть шум воды.

Паводок в том году пришёл раньше обычного. Ещё в апреле лёд на Лене начал трещать с таким грохотом, что окна дрожали по ночам. К утру понедельника вода добралась до нижних ступеней крыльца, и Максим понял: мать надо забирать. Она жила одна, на другом берегу протоки — небольшого рукава Лены, который летом почти пересыхал. Сейчас этот рукав превратился в мутный поток шириной метров тридцать, несущий брёвна, пластиковые бутылки и всё, что вода отнимала у деревни.

Своей лодки у Максима не было — три года назад продал старый «Прогресс», нужны были деньги на ремонт крыши. Зато у соседа Фёдора Ивановича стояла у берёзы хорошая алюминиевая лодка с мотором «Ямаха». Максим пошёл просить.

— Фёдор Иванович, одолжите. Мать там одна, вода поднимается.

Фёдор стоял на пороге в резиновых сапогах, смотрел на реку. Невысокий, жилистый, с такими глазами, которые, казалось, никогда ни в чём не сомневались.

— Не дам, — сказал он. — Это моя лодка.

Когда Максим привязал лодку к берёзе — туже, чем нашёл, — Фёдор уже стоял рядом. Смотрел на лодку, потом на Максима.

— Мать привёз? — спросил он наконец.

— Да.

Фёдор кивнул. Помолчал.

— У меня сын утонул, — сказал он вдруг. — В девяносто восьмом. На этой же протоке. Я дал ему лодку, хотя знал, что он выпил. Всё равно дал.

Максим не нашёл, что ответить. Он и не пытался.

— Это не оправдание, — добавил Фёдор тихо. — Просто объяснение.

Он проверил узел и ушёл, не прощаясь. Максим стоял у воды. Лена несла мимо чью-то калитку, газовый баллон, связку досок. Где-то на том берегу кричала птица — не то чайка, не то кто-то другой, кого паводок согнал с места. Злость, которую он чувствовал утром, куда-то делась. На её месте было что-то без названия — не совсем вина и не совсем жалость. Просто понимание того, что у каждого отказа есть своя вода, которая в него когда-то вошла и с тех пор не уходит.

Когда Максим привязал лодку к берёзе — туже, чем нашёл, — Фёдор уже стоял рядом. Смотрел на лодку, потом на Максима.

— Мать привёз? — спросил он наконец.

— Да.

Фёдор кивнул. Помолчал.

— У меня сын утонул, — сказал он вдруг. — В девяносто восьмом. На этой же протоке. Я дал ему лодку, хотя знал, что он выпил. Всё равно дал.

Максим не нашёл, что ответить. Он и не пытался.

— Это не оправдание, — добавил Фёдор тихо. — Просто объяснение.

Он проверил узел и ушёл, не прощаясь. Максим стоял у воды. Лена несла мимо чью-то калитку, газовый баллон, связку досок. Где-то на том берегу кричала птица — не то чайка, не то кто-то другой, кого паводок согнал с места. Злость, которую он чувствовал утром, куда-то делась. На её месте было что-то без названия — не совсем вина и не совсем жалость. Просто понимание того, что у каждого отказа есть своя вода, которая в него когда-то вошла и с тех пор не уходит.