La piena della Lena e una barca sconosciuta

Лодку Максим взял без спроса. Это случилось в понедельник, когда вода уже стояла по колено в огороде и времени на вежливость не осталось. Деревня, обычно тихая и сонная, сейчас напоминала растревоженный муравейник. Люди спешно переносили вещи на чердаки, привязывали скот к столбам повыше, кричали друг другу через бурлящие потоки, пытаясь перекрыть шум воды.

Паводок в том году пришёл раньше обычного. Ещё в апреле лёд на Лене начал трещать с таким грохотом, что окна дрожали по ночам. К утру понедельника вода добралась до нижних ступеней крыльца, и Максим понял: мать надо забирать. Она жила одна, на другом берегу протоки — небольшого рукава Лены, который летом почти пересыхал. Сейчас этот рукав превратился в мутный поток шириной метров тридцать, несущий брёвна, пластиковые бутылки и всё, что вода отнимала у деревни.

Своей лодки у Максима не было — три года назад продал старый «Прогресс», нужны были деньги на ремонт крыши. Зато у соседа Фёдора Ивановича стояла у берёзы хорошая алюминиевая лодка с мотором «Ямаха». Максим пошёл просить.

— Фёдор Иванович, одолжите. Мать там одна, вода поднимается.

Фёдор стоял на пороге в резиновых сапогах, смотрел на реку. Невысокий, жилистый, с такими глазами, которые, казалось, никогда ни в чём не сомневались.

— Не дам, — сказал он. — Это моя лодка.

— Я верну через час. У неё там всё затопит.

— Не дам.

Максим помолчал секунду. Потом развернулся и пошёл к берёзе. Узел намок и затянулся, но Максим возился с верёвкой, пока пальцы не начали болеть, и всё-таки развязал. Он не оглядывался на соседский дом, хотя чувствовал — Фёдор смотрит.

Протока шла быстро. Максим чувствовал, как холодная вода просачивается сквозь сапоги, обжигая ступни. Каждый шаг давался с трудом: ил под ногами был скользким, предательским. Грести было невыносимо тяжело. Деревянные вёсла, которые он нашёл в лодке, казались неподъёмными, а течение, словно живое существо, пыталось вырвать их из рук. Если бы не ивовые кусты вдоль берега, которые тормозили поток, Максима снесло бы ещё в самом начале. Он грёб против течения, держась у самой кромки зарослей. Мотор не запускал — не умел обращаться с чужим, да и ключа не было. Через двадцать минут добрался.

Мать сидела на высоком крыльце с котом на коленях и выглядела скорее раздражённой, чем испуганной.

— Давно бы уже приехал, — сказала она вместо приветствия.

— Лодка чужая, — ответил Максим, тяжело дыша.

Мать посмотрела на него так, как смотрят, когда ответ не совсем объясняет опоздание, но больше не спрашивала. Обратно шли тяжелее: вдвоём, кот в хозяйственной сумке, материны документы и икона в целлофановом пакете. Зато течение теперь помогало, и лодка летела по воде, как щепка.

Когда Максим привязал лодку к берёзе — туже, чем нашёл, — Фёдор уже стоял рядом. Смотрел на лодку, потом на Максима.

— Мать привёз? — спросил он наконец.

— Да.

Фёдор кивнул. Помолчал.

— У меня сын утонул, — сказал он вдруг. — В девяносто восьмом. На этой же протоке. Я дал ему лодку, хотя знал, что он выпил. Всё равно дал.

Максим не нашёл, что ответить. Он и не пытался.

— Это не оправдание, — добавил Фёдор тихо. — Просто объяснение.

Он проверил узел и ушёл, не прощаясь. Максим стоял у воды. Лена несла мимо чью-то калитку, газовый баллон, связку досок. Где-то на том берегу кричала птица — не то чайка, не то кто-то другой, кого паводок согнал с места. Злость, которую он чувствовал утром, куда-то делась. На её месте было что-то без названия — не совсем вина и не совсем жалость. Просто понимание того, что у каждого отказа есть своя вода, которая в него когда-то вошла и с тех пор не уходит.